Борис Постовский: "КГБ вербовал на Гоголевском бульваре"
Люди, причастные к великим советским шахматам, время от времени салютуют всем нам откуда-то издалека. Они могут быть совсем рядом – но они далеко. Живут в мире воспоминаний, в 60-70-х. Когда всё было хорошо.
До сих пор вспоминаем, как приезжали на Каменноостровский к прекрасному, всеми забытому Марку Тайманову. Как отыскали в небольшой квартирке у метро "Рязанский проспект" Бориса Спасского, гения ХХ века. А в окрестностях Лужников – Юрия Авербаха. Помним, как перехватили в Москве заглянувшего ненадолго из Израиля Льва Псахиса.
Вот – новая встреча. Приехал из-под Бостона в наши края справлять юбилей Борис Постовский. Шахматный чемпион СССР по – не смеяться! – переписке. Тренер многих шахматных сборных. Это при нем сборная Россия добилась феноменально результата, четыре раза подряд выиграв Олимпиаду.
СКВЕР
– Есть у нас книжка – "КГБ играет в шахматы"…
– У меня тоже. Гроссмейстер Борис Гулько вручил. Я в ней фигурирую.
– Не только вы. Вот фраза: "КГБ были завербованы Петросян, Полугаевский, Ваганян, Крогиус, Рошаль…" Знали об этом?
– Насчет "завербованы" – резковато. У всех вызывало вопросы – почему, к примеру, Яков Эстрин бесконечно летает за рубеж? Некоторые даже говорили – "он майор КГБ". Я думаю – не без того. Скорее всего, просто увидев что-то, обязан был сигнализировать. А может, получал поручения важнее. Что был "завербован" сам Петросян… Вряд ли.
– В ком нет сомнений?
– Вот Крогиус на огромную должность начальника управления попал 50-летним, не будучи членом партии. Тут же в нее вступил. Думаю, имел некоторые обязательства. Сотрудничал. Рошаль был все время пресс-атташе, летал куда-то, выступал против Корчного… Наверное, сама должность подразумевала сотрудничество. Ко мне тоже обращались!
– Как это выглядело?
– Садились в сквере на Гоголевском бульваре под окнами шахматного клуба. "Борис Наумович, вы часто ездите. С гроссмейстерами знакомы. Нас интересуют настроения…" Агитировали, чтоб стал осведомителем. В каком-то смысле.
– В самом прямом, нам кажется. Что отвечали?
– Всегда – одно и то же: "Я совершенно не по этой линии". Напрочь отказывался! Хотя беседовали со мной люди авторитетные.
– Как остался Корчной – помните?
– Еще бы! Я главный арбитр в Киеве на студенческих Играх. Уступил свой "люкс" в гостинице "Москва" Тайманову, жил со всеми участниками в университетском общежитии. В 6 утра стук в дверь. Елки-палки – что стряслось?! Студенты перепились или подрались? На пороге Фима Столяр, председатель шахматной федерации ленинградского "Буревестника": "Виктор остался!" – "Какой Виктор? Где?!" – "Корчной…" Шепотом! Фима слушал "Голос Америки", там передали.
– А Гулько, желавшего в Израиль, из Союза долго не выпускали.
– 1979 год. Гулько и его жена Аня Ахшарумова должны играть за сборную Москвы на Спартакиаде. Главная сила моей команды – молодые, забойные, оба чемпионы СССР!
– Она тоже сильная шахматистка?
– Не то слово! Единственная, которая побеждала всех великих грузинок. Ботвинник ее уговаривал: "Куда ты собралась? Станешь здесь чемпионкой мира!" Отец татарин, мать – еврейка. Такая смесь дала выдающийся талант. Как у Каспарова – армянско-еврейская смесь. Приехав в Америку со своим незаконченным физкультурным образованием, выучилась на банковского работника. Сейчас на высокой должности.
– Так как их прессовали в СССР?
– Готовимся к Спартакиаде, сбор в доме отдыха "Правда". Приезжает эта пара. Соревнования настолько значимые, что им уделяли внимание горком КПСС. На предыдущей Спартакиаде Москва финишировала пятой, надо было отмазываться. Едва я заикнулся, что Гулько не имеет квартиры – сразу: "Мы поможем!"
На сборе Боря подмигивает: "Пойдем, погуляем". Ну, пошли к озеру. Как обухом по голове: "Мы вчера подали заявление об отъезде в Израиль". А я для Гулько бился за квартиру. Задабривал каких-то чиновников, книжки для их детей возил. Боря меня еще одергивал: "Да не нужно…" Я значения не придавал, а теперь-то все стало понятно.
– Реакция?
– Мысль мелькнула – не допустят их и до Спартакиады. Но виду не подал: "Я ничего этого не слышал. Сбор 12 дней. Работай спокойно". А через два часа меня срочно зовут к телефону – чиновник из Спорткомитета Москвы, Давидсон. Международный арбитр по баскетболу. Но занимался и шахматами.
– Англичанин?
– Ага, "англичанин". С отчеством Наумович. "Вы должны срочно отчислить Гулько и Ахшарумову со сборов. Они подали заявление на выезд". Отвечаю – не я их зачислял, не мне и выгонять. Вот подпишите приказ – все будет сделано. Хотел моими руками их убрать! Тот разозлился, швырнул трубку.
– Дал приказ?
– Нет. От Спартакиады их отстранили, но самое интересное – квартиру в Строгино я им пробил! Процесс был уже необратим! Наверняка установили прослушку – но это вопрос второй.
– Что ж их не выпустили?
– Были уверены – будет помогать Корчному. Думаю, проконсультировались у Карпова на этот счет. Гулько тогда мощно играл. Вдобавок закончил факультет психологии. Корчному мог реально помочь.
ГУЛЬКО
– Гулько в Союзе голодовки объявлял.
– Не раз. Чтоб привлечь иностранных корреспондентов. Но не помню, чтоб хотя бы до легкого истощения себя довел. Как-то навестил их. Неожиданно звонок в дверь – явился Гаврилин, новый зампред Спорткомитета СССР. Бывший главный редактор "Красной Звезды". Я с ним пересекаться не хотел – затих в соседней комнате.
– Зачем приехал?
– Уговаривать остаться. Но это уже бесполезно было, люди столько лет лишения переносили. Их бы и Андропов не переубедил. Знаете, почему у Гулько родилась идея уехать? В 1978-м был со сборной на Олимпиаде в Буэнос-Айрес. Тот единственный случай, когда наша команда Олимпиаду не выиграла. Главным тренером был Антошин. В Аргентине запил. Уже забывал – кого поставить играть, кого предупредить… Натыкается в лифте на Бориса: "Ты же сейчас играть будешь!" – "Как?!" В команде разброд и шатания. А когда проиграли венграм, надо было на кого-то списать поражение.
– На Гулько?
– На Гулько, которого туда отправили как чемпиона СССР, и Полугаевского. Его Антошин недолюбливал, называл "Лева из Могилева"…
– За что?
– Лев – чудесный, робкий человек. Вот за эту боязливость! В общем, решили на двух евреев все спихнуть. Гулько понял: притеснения будут серьезные, надо валить из страны. А не выпустили! Оставили в Союзе, играть почти не давали. Изредка пускали в чемпионат Москвы.
– КГБ узнал, что вы по гостям ходите?
– Выхожу от Гулько, вызываю лифт – а на площадке стоят два молодых человека. Одеты неплохо. Сразу ко мне: "Ваши документы" – "Вы кто такие?" – "А вы кто?" Говорю: "Я Трунцевский". Как раз лифт подошел – ныряю туда и уезжаю.
– Что за Трунцевский?
– Арбитр из "Динамо". Умер за два месяца до этого. На следующее утро звонок из КГБ: "Борис Наумович, что ж вы так с нашими сотрудниками… Срочно загляните на Лубянку" – "Съезжу в командировку и зайду" – "Нет, сперва к нам. Мы и решим, стоит ли вам куда-то ехать".
– Как вас вычислили?
– Описали наружность, видимо. Никакой слежки я не чувствовал… Посадили писать объяснение. Я все выложил: сотрудники наглые, не представились. Этот чекист когда-то прикарманил мои талоны на питание и суточные, когда меня не выпустили в Париж. А французы простодушно всё выдали, не убедившись, приехал ли я. Может, совестно ему стало, потому и выгородил: "Ладно, сейчас не будем вас наказывать. Но в дальнейшем себя так не ведите".
– Гулько в Америке стал набожным. Пропадает в синагоге, издал двухтомник "Мир еврея".
– Сначала после поездки в Израиль в религию ушел его сын. А потом и Борю затянуло. В середине 90-х прилетел на турнир в Москву, спросил: "Могу у тебя пожить?" – "Разумеется. Но почему не в гостинице? Организаторы все оплачивают…" – "Мне нужна кошерная еда. Привез с собой, буду сам готовить". Так и делал. Каждый день молился. Когда наступал шабат, не отвечал на телефонные звонки, отказывался записывать ходы во время партии.
– Кто-то за него писал?
– Да, рядом специально ставили человека. Возможно, и кнопку на часах за Гулько нажимал… Самым религиозным из гроссмейстеров был Самуэль Решевский. Вундеркинд, уже в восемь лет давал сеансы одновременной игры. До появления Фишера считался главной звездой сборной США. Я помню Решевского на турнирах в Советском Союзе. Здесь ему во всем шли навстречу. Водили в синагогу, готовили кошерную еду, которую тоже привозил с собой. Разрешали играть по субботам после захода солнца, причем в ермолке.
– Как и Гулько?
– Вот Борю в ермолке за доской не видел. Со временем начал писать статьи на религиозные темы, глубже погружаться в этот мир. Я-то от него страшно далек. Гордиться тут нечем. В этих учениях содержится громадный пласт культуры. Но все прошло мимо меня. Вообще-то набожные люди счастливее тех, кто ни во что не верит.
– Вы полагаете?
– Конечно. Я – атеист. Понимаю, что после смерти не будет ничего. А у верующих хотя бы сохраняется надежда. Но в 80 лет меняться уже поздно.
– От шахмат Гулько отошел?
– Да. Я убедился в этом еще в 2004 году, когда был капитаном сборной США на Олимпиаде в Испании. Стартовали ужасно. Особенно плохо выглядел Гулько, на которого я очень надеялся. В какой-то момент не выдержал: "Боря, раз игра не идет, будешь сидеть в запасе и за нас молиться!" А остальным сказал: "Братцы, зачем вы сюда приехали? Играете слабо, в море не купаетесь. Давайте теперь так: партия заканчивается – и на пляж. Затем ужин, прогулка по набережной. И крепкий сон!"
– А они?
– Удивились. Мне еще Ботвинник говорил: "Беда многих гроссмейстеров в том, что ни о чем, кроме шахмат, не думают. Отыграли партию – сразу в ресторан. Пожрали, выпили водочки, вот и все восстановление".
– Как надо?
– Мало кто знает, что за партию шахматист часто теряет около двух килограммов. После такой работы, наоборот, нужно очистить организм, вывести шлаки. Побыть на свежем воздухе, заняться фитнесом, поплавать. И ты снова как огурчик.
В Испании ребята стали прибавлять, с двадцать восьмого места поднялись на третье! Мы бы зацепились за медали, если б не сплав в последнем туре. Две команды из бывшего СССР раскатали договорняк, выдавив нас за черту призеров. Но все равно считаю тот результат своим высшим тренерским достижением.
– Более весомым, чем четыре победы на Олимпиадах со сборной России?!
– Да! Тогда в сборной США не было звезд, по рейтингу даже в десятку не попадала. Четвертое место для этой команды – огромный успех.
АВОСЬКА
– Почему вы решили эмигрировать?
– О, это целая история. Заболел тесть, потерял зрение. В 1994 году его сестра, которая жила в Штатах, выслала приглашение. Он об Америке слышать не хотел. Мы с женой все-таки сходили в посольство, получили документы на выезд. Но переубедить тестя не смогли. Как оставить слепого старика одного? Вопрос закрылся.
А в 1996-м сборная России выиграла Олимпиаду в Ереване. Я подумал: выплатят премиальные – и махну в Америку. Осмотрюсь. Разрешение-то оформлено. Ну а жена позже присоединится. Вдруг выяснилось – денег нет. Наверное, руководители федерации или спонсоры где-то прокручивали. В те годы такие фокусы были в порядке вещей.
– О какой сумме речь?
– Это сегодня за золото на Олимпиаде шахматистам дают десятки тысяч долларов. Нам платили гораздо меньше – и только за первое место! Занял второе – уже не премия, а дырка от бублика. Я понимал: если рвану в Штаты, денег точно не увижу. Надо ждать. Наступил 1997-й. Федерация с горем пополам рассчиталась. И тут скончался тесть. После похорон решили с женой лететь вместе. Но в посольстве нас завернули.
– Почему?
– Умер главный заявитель. Жене сказали: "Какие теперь основания для отъезда? Близких родственников в Соединенных Штатах у вас нет. Вот у вашего отца – были…"
– Огорчились?
– Просто выкинули эту идею из головы. Нет так нет. Дальше 1998 год, Олимпиада в Элисте. За победу нам обещали по десять тысяч долларов. На церемонии закрытия подошел Андрей Селиванов, президент федерации. Вздохнул угрюмо: "Что делать, Борис Наумович? Дефолт, сейчас такую сумму отыскать нереально…" – "Хотя бы по пять тысяч заплатить сможете?" Селиванов просветлел: "Ну, конечно! Пять – совсем другое дело. Прям камень с души свалился".
– И что?
– Когда через год ни копейки не получили, гроссмейстеры выступили с открытым письмом. Селиванов решил, что организовал это я, и снял меня с должности главного тренера. А в 2000-м Олимпиада в Стамбуле. Обзвонили ребят – все играть отказались: "Вы что, смеетесь?! С нами до сих пор за Элисту не расплатились…" Селиванов помчался к Александру Жукову, тот успокоил: "Я с ними поговорю".
– Поговорил?
– Спросил при встрече: "Ребята, какие у вас условия?" – "Первое – до вылета в Стамбул должны получить призовые за предыдущую Олимпиаду. Второе – тренером будет Постовский". Жуков позвонил мне. Обрисовал ситуацию, пообещал найти спонсора. На сбор с командой я не поехал, ждал денег.
– Всё без обмана?
– Разумеется. Жуков – человек слова. Договорился с Потаниным, которого я тоже знал. Он неплохой шахматист, играл за МГИМО в студенческих соревнованиях. Вечером накануне отъезда вызвали к Потанину в банк. Это в районе трех вокзалов. Вынесли пять пачек по десять тысяч долларов. Оказалось, деньги еще и на женскую сборную. А у меня – ни машины, ни охраны.
– Как быть?
– Я в панике. Но деваться некуда. Завернул доллары в газету, положил в авоську и двинул к метро. Вы не представляете, что я пережил, пока от "Комсомольской" добрался до своего дома на "Бауманской". Весь взмок. Потом обзвонил шахматистов: "Пусть родные утром приезжают в аэропорт, там передам деньги". Не тащить же в Стамбул 50 тысяч долларов!
– Логично. Но какое отношение эта история имеет к Америке?
– Часть призовых я потратил на ремонт в квартире. Что лишний раз подчеркивает – никуда уезжать не собирался. Начало 2001-го провел на турнирах в Линаресе и Монте-Карло. 1 апреля прилетел в Москву, вытащил телеграмму из ящика. Прочитал с изумлением: "Ваша американская виза истекает 30 мая".
– Вот так поворот.
– Со временем всплыли подробности. После смерти тестя наши бумаги в посольстве не ликвидировали, а заморозили. Мало ли – вдруг появятся основания для отъезда. Там же все по квотам. Когда в конце 2000-го не набралось нужного количества людей, вспомнили про нас. Но о том, что с января открыта виза, почему-то никто не сообщил.
– Времени оставалось в обрез.
– Мы даже московскую квартиру продать не успевали. Я подумал: "Раз судьба дает такой шанс, надо воспользоваться". Ну а если что-то не понравится – всегда могу вернуться. Правда, возникла маленькая проблемка.
– Какая же?
– Меня уже назначили главным арбитром международного турнира в Астане. Это интересно и престижно. Там участвовали сильнейшие шахматисты во главе с Каспаровым и Крамником. Я отправился к Дворковичу-старшему.
– Отцу Аркадия?
– Совершенно верно. Говорю: "Володя, делаю тебе подарок – поедешь вместо меня главным арбитром в Астану. Но есть нюанс". Дворкович напрягся: "Какой?" – "Бегом к стоматологу!" С возрастом много зубов потерял.
– Вставил?
– Естественно. Нельзя же допустить, чтоб вместо меня беззубый арбитр приехал. В мае Дворкович с новой челюстью улетел в Астану, а я с женой и тещей – в Штаты.
– У вас там пенсия?
– Откуда? На пенсию мы не заработали. Зато есть медицинская страховка, пособие – около тысячи долларов. Столько же у жены. Не шикуем, но на жизнь хватает.
СКРИПОЧКА
– До развала Советского Союза вы были председателем шахматной федерации могучего общества "Буревестник".
– Наша команда выигрывала все, включая Кубок европейских чемпионов! Потому что играли за нас Смыслов, Тайманов, Балашов, Разуваев, Гулько, Юсупов, Александрия, Ахмыловская… А мое председательство – чистая случайность!
Конец 1975-го, в Москве сужу мемориал Алехина. Звонит вечером Бонч-Осмоловский. Изумительный мужик – мастер спорта по шахматам и боксу, доцент Энергетического института, председатель "Буревестника". Давай, говорит, завтра проведем заседание. Небольшое, на часок. Провели. Среди ночи звонок – его жена: "Михаил Александрович умер". При вскрытии оказалось – у человека пять микроинфарктов. Ему дважды зарубили защиту докторской. Это и повлияло. Вот председателем "Буревестника" и выбрали меня.
– Вы сами занимались наукой.
– Чем я только не занимался! Даже скрипочкой – еврейский же мальчик! Отец, который в 1935-м переехал из Бердичева в Москву и строил метрополитен, выдал: "Пианино купить не можем, да и некуда в бараке ставить. А вот детскую скрипку, "четвертушку", вполне…" Мне уже было 10 лет. Показали знаменитому профессору из Большого симфонического оркестра. Тот задумался: "Со слухом беда. Зато чувство ритма – прекрасное! А память какая – ноты запоминает сразу!" Так я и продолжил пиликать. Был у меня преподаватель Бугаян. Не выдерживал 45 минут урока.
– Класса игры не выдерживал?
– Нет, выпить хотел. Выбегал из подъезда – а рядом рюмочная. Наливают 50 грамм водочки, вручают котлету. Хлоп, и бегом назад. К концу школы я не так уж плохо играл! А обычную школу в то же самое время окончил с золотой медалью. Хотя евреям тогда медали вешали крайне неохотно.
В МГУ меня не взяли. Слово "еврей" не произносилось – но подразумевалось: "Молодой человек, не советуем терять время…" В Бауманский на закрытый факультет, связанный с ракетами, тоже. Предложили другой – "тепловые гидравлические машины, насосы и гидротурбины".
Параллельно играл в шахматы, быстро стал капитаном сборной Бауманки. Потом друзья из авиационного института к себе перетащили. Я ректору предложил – что ж мы шахматистов, умных ребят, не заманиваем? Тут же всю юношескую сборную Москвы приняли в МАИ. Вскоре команду МГУ обыграли. Стали чемпионами Москвы с отрывом. Помню, приходила ко мне заниматься дочка Янгеля…
– Академика?
– Ну да. Человек уровня Королева. Мировая величина. Девочка тоже исключительно соображала. Симпатичная, живые глаза, похожа на отца. Через год объявляет: "Все, больше не могу" – "Что случилось?" – "Мне разрешили одновременно учиться в МАИ и МГУ. Шахматы уже не потяну…" Со временем и я о них забыл.
– Почему?
– На заводе Илюшина чертил в натуральную величину сечения крыльев для Ил-62. Сдували его с французской "Каравеллы". Не столько в шахматы я там играл, сколько в футбол за цех. Казалось, первенство завода важнее всего на свете. Еще пили регулярно. Спирта было навалом.
Отыграешь матч цеховой командой, идешь в душ – стоят болельщики с чекушками. Наливают граненый стакан, протягивают. С черным хлебушком и парой килек. Попробуй не взять. Выходишь из душа – тебе второй стакан вручают. Хорошо, надолго я там не задержался.
– Куда перешли?
– В НИИ электронных вычислительных машин, а оттуда на полигон в Капустин Яр – заниматься отладкой программ для комплексов противовоздушной обороны. Как-то летели из Внуково на Ил-14, вижу: пилот наш – легендарная Валентина Гризодубова! Я понять не мог, как в кабину войдет? Она была невероятно толстая!
"БУРЕВЕСТНИК"
– Капустин Яр – ничего секретнее быть не может.
– Условия нам создали шикарные – но как работали! Часов по 15 в сутки! От перегрузок ходили, шатаясь. А зарплату получали на уровне профессора.
– Четыреста рублей?
– Даже больше! За все приплачивали. За секретность, за то, за это…
– Стимул не проболтаться.
– Проблемы возникли в 1976-м, когда за границей остался Корчной. Вызывает меня заместитель директора по режиму, начинает вилять: "Вы знакомы с Корчным?" – "Его вся страна знает!" – "Он вам может письмо прислать…" – "Ну так что? Я, не открывая, доставлю это письмо прямо вам! А сейчас мне некогда, сотрудники ждут. Еще будут вопросы – вы их запишите, я вам тоже в письменном виде дам ответ".
– Дерзко.
– А это бывший генерал КГБ. Ему не понравилось! Замечаю – мои помощники ездят за границу, надо было с противовоздушной обороной помогать странам "народной демократии". Меня же не выпускают. Начал терять интерес к профессии. Решил поискать что-то спокойнее по вычислительным центрам. Запрашивают предыдущее место работы – узнают зарплату: "Да у нас начальник центра получает меньше!" Говорю, что согласен на 200 рублей – еще хуже. Сразу мысль: ага! Он хочет уйти от секретности, выждать и свалить в Израиль. Так ничего и не нашел.
– Куда пристроились?
– В "Буревестнике" говорят – давай к нам, тренером по шахматам. 120 рублей ставка, будешь числиться при стадионе – еще 60. Плюс талоны на питание, сборы постоянные. На носу Всесоюзные игры молодежи. Утвердили меня старшим тренером сборной Москвы. Вот так полностью переключился на шахматы.
В 1977-м при "Буревестнике" под руководством Смыслова открыли школу для одаренных детей. Через три года я обратил внимание на Сашу Чернина. Затем отец его подошел, попросил, чтоб с ним занимался. Мальчишка талантливый – но абсолютно бабушкин!
– То есть?
– Закармливала его пончиками в Харькове. Тот вокруг стадиона один раз пробежать не мог. Как-то проводили сбор в Подольске. Рядышком в отдельном домике штангист Василий Алексеев жил. Съедал больше, чем все мои шахматисты. Однажды умял яичницу из 12 яиц, взялся за мясо. Потом отправился к директору: "Вырезка ужасная! После такой и килограмма не поднимешь!"
– Ваши не жаловались?
– Нет. Говорю Чернину: "Ты весишь 78, живот выпирает. За 12 дней должен сбросить шесть кило. Все упражнения будешь выполнять за мной…"
– Удалось?
– К концу сбора пробегал 10 километров и весил ровно 72! Как соображать стал после этого – сказка! Михаил Гуревич, известный гроссмейстер, по сей день вспоминает: "Я такой скорости мысли никогда больше не видел". Знаете, в чем эффект?
– В чем?
– У человека межклеточные пространства забиты шлаками. Мешают всему! А мы за счет обильного потоотделения организм расчистили. Были гении вроде Миши Таля – которые никаким спортом не занимались, а режим нарушали. Но таких единицы.
Так вот, после этого сбора Чернин обыгрывает гроссмейстера Гаврикова, выходит в турнир претендентов. Я должен лететь с ним во Францию. Все туда отправляются со своими тренерами. Уже паспорт мне оформили, провели инструктаж, билет куплен. Приезжаю в Спорткомитет. Вдруг слышу: "Позвонил Крогиус, начальник Управления шахмат. Сказал, чтоб вам экипировку не давали".
– Чернин улетел без вас?
– Ему сказали, что меня после пришлют, дня через три. Но к Саше сразу явился тот самый человек из КГБ, отобрал мои суточные, пять тысяч франков, талоны на питание. Французы выдали на двоих – у них же записано: "Чернин и Постовский".
– Куда дел?
– Отгадайте. Чернину же сообщил: "Вот Борис Наумович прилетит – мы ему все отдадим…" До сих пор "отдают"!
– Что ж вас не выпустили?
– Видимо, в последний момент решили: раз там играет антисоветчик Корчной, нужно усилить бдительность. Кого снять с пробега? Чернин – дебютант, никто на него ставку не делает. Не тренера же Таля отцеплять?
– Вы сбежать-то могли?
– Да что вы! Мне в Союзе хорошо жилось, антисоветчиком не был. Обычно у людей появляются такие мысли, когда не устроены. А я всегда был успешным, при деле.
– Как сыграл Чернин?
– Сначала упустил победу в шикарной позиции над Тимманом. Следом проиграл Талю. Я позвонил: "Саша, ты в нервозном состоянии, сейчас начнешь "отыгрываться". Мой совет – делай ничьи! Приди в себя!" Он прислушался, пошли ничьи. Потом обыграл канадского гроссмейстера и набрал 50 процентов очков. Отличный для него результат после такого удара.
– Как сложилась судьба?
– В 1992-м уехал насовсем в Венгрию. Стал тренером.
СМЫСЛОВ
– Самый удивительный ваш ученик?
– Василий Васильевич Смыслов!
– Господи. Чемпион мира, который старше вас на 16 лет?
– А это история! В 1981-м его после длительного перерыва допустили к участию в супертурнире в Москве. Результаты давно упали, человеку 60 лет. Рейтинг слабенький, но все-таки москвич, чемпион мира, Смыслова любили в ЦК… А народ ведь как относится? Если ты идешь вверх – вокруг тебя толпа. Когда ты с ярмарки, люди разбегаются. Ну какой смысл помогать Смыслову? Нет перспективы!
– Это понятно.
– Внезапно звонок, Смыслов: "Борис Наумович, мне нужна ваша помощь. Только вы меня спасете!" Я напряг мозги, вывернулся наизнанку. Проанализировал все его партии Смыслова за предыдущий год. Играли тогда пять часов, на 40 ходов. Чувствую, мелькнула закономерность – до какого-то момента Василь Василич играет, как в былые годы. А на пятом часу начинает "мазать"!
– Устает?
– Да. Говорю: "Считайте, что у вас всего два часа. Вашим соперникам надо дольше думать, они ж не понимают шахматы так, как вы. У вас рука умнее их головы – а ловят великого Смыслова на цейтноте!"
Однажды его спросили: "Что для шахматиста главное при подготовке?" Василь Василич прищурился: "Когда идешь на партию, у тебя должно быть хорошее настроение". Но как добиться этого, не уточнил. Я же придумал ход.
– Какой?
– За два часа до начала партии готовил Смыслову в своем гостиничном номере теплую ванночку для ног. Добавлял соли, хвои, целебных трав. Включал его любимого Моцарта или Шопена. Василь Василич садился в кресло, закрывал глаза и балдел минут сорок.
– Какое место занял в 1981-м?
– Разделил второе место с Каспаровым и Полугаевским. Проиграл лишь победителю – Карпову, черными. Вечером заглянул в мой номер: "Борис Наумович, ради бога простите!" – "Что такое?" – "Бес попутал! Подумал, что надо мне обязательно Карпова обыграть. Вот и зевнул…"
Смыслов был очень набожный. В Сочи лучшей гостиницей в те времена считалась "Приморская". Когда он приезжал на сборы, там уже ждал роскошный "люкс". Василь Василич морщился: "Борис Наумович, мне бы что-то поскромнее. Но с видом на церковь". И перебирался в "Ленинградскую". Номер маленький, зато из окна просматривались маковки храма.
– Как мило. Смыслов еще прекрасно пел.
– Просто превосходно. Исполнял романсы, арии из опер. Он же в начале 50-х прослушивался в Большом театре, первый тур прошел. Потом люди из ЦК вмешались. Мол, певцов у нас достаточно, а шахматистов такого уровня – единицы.
– Детей у него не было?
– Только сын от первого брака Надежды Андреевны – Володя Селиманов. Тоже шахматист, в 21 год покончил с собой.
– Кажется, из-за того, что неудачно выступил на юношеском чемпионате мира в Канаде.
– Это не главная причина. В Канаде он познакомился с девушкой, влюбился. При первой же возможности хотел снова поехать, но все были категорически против. Володя выбросился из окна.
– К концу жизни Смыслов практически ослеп?
– Да. Отслоение сетчатки, операция не помогла. Участвуя в ветеранских турнирах, он уже с трудом различал фигуры. Что не мешало побеждать и сочинять этюды. Ему помогал Олег Перваков. Говорил, Василь Василич всё просчитывал в уме.
Кстати, и у Ботвинника с годами зрение упало катастрофически. При этом физически оставался невероятно силен. В 70 лет держал уголок! Спокойно поднимал стул одной рукой за переднюю ножку, оставляя сиденье в горизонтальном положении. Когда Ботвиннику исполнилось 75, позвонил ему на дачу, хотел поздравить. Мне ответили: "Михаил Моисеевич плавает на байдарке". Я обомлел.
– Это же он укорял Смыслова за то, что медленно ходит?
– Точно! Дело было в Вороново, на моих глазах. Вышли после завтрака на прогулку. Смыслов – вальяжный, руки за спиной. Через минуту Ботвинник завелся: "Василь Василич, ну нельзя так! Быстрее надо двигаться!" Смыслов взглянул снисходительно: "Михал Моисеич, я же заслуженный мастер спорта. Куда мне спешить?"
– Какие фразы Таля помнятся?
– 1987-й, Львов, матч против венгров в Кубке чемпионов. Таль выступал за команду "Труд" и смеялся: "Борис, как это возможно – Таль играет за "Труд"? Таль и труд – вещи несовместимые!" А познакомились мы в 1957 году, в Москве. Миша приехал с мамой в шахматный клуб на Гоголевском. В свободную минуту присел за рояль. Играл изумительно, хотя родился с тремя пальцами на правой руке.
Я не был близким товарищем Таля, больше общался с его тренером Александром Кобленцом. Когда жил возле Рижского вокзала, даже отсылал ему через проводников бородинский хлеб. Кобленц обожал такой, а в Латвии не продавали. Интересно, что умер он в городке, который так и называется – Кобленц.
– Где это?
– На западе Германии. Туда в свое время сбежал его сын скрипач. В 90-е Кобленц к нему перебрался… Я всё допытывался: "Как же ты упустил Таля? Почему давал столько свободы – которая его и погубила?"
– Что отвечал?
– "Мишенька – это такой талант… Его нельзя трогать, в чем-то ограничивать…" К сожалению, многие пользовались слабостями Таля, любили погулять в ресторане за его счет. Он был добрый, великодушный. Вечером в кармане тысяча рублей, а утром на такси нет.
КОРЧНОЙ
– Когда вас особенно поразил Корчной?
– Могу рассказать. Я никогда не видел его таким, как в 1996-м в Вене. Играет белыми с юным Крамником. Смотрю – позиция у Володи безнадежная. Как в хоккее – заперли в зоне, выйти не может, но есть лишняя пешка. Корчной вот-вот дожмет, хотя времени уже маловато. Вдруг предлагает ничью.
– А Крамник?
– Размышляет минуты две и… делает ход. Корчной в цейтноте, начинает нервничать. В итоге сдается. После чего нависает грозно над Крамником и голосит: "Молодой человек, о чем вы думали, когда я ничью предлагал?! Понимали же, что у вас провальная позиция!" Володя растерянно: "Виктор Львович, да я не видел, где сразу проигрываю…" Корчной продолжает бушевать: "Но вы же понимали, что у вас все плохо! Не могли не понимать!"
– Расстались врагами?
– А вот и нет. Выпустив пар, засел с Крамником часа на два. Разбирали партию, анализировали варианты. Корчной – вспыльчивый, импульсивный, но истина в шахматах для него важнее всего. Как у Пастернака: "Во всем мне хочется дойти до самой сути".
– Почему Корчной не стал чемпионом мира? Чего не хватило?
– Везения. Появился бы Карпов чуть позже… Анатолий – талантище, однако не стоит забывать, что с какого-то момента на него работала вся шахматная элита страны. Фурман, Геллер, Таль, Зайцев, Балашов, Разуваев. Подключали Петросяна, Полугаевского… Виктор Львович о такой поддержке не мог и мечтать. А сколько гонений пережил при Советской власти! Но он волевой и самокритичный. Помню, рассказывал: "Уже чемпионом Советского Союза осознал, что у меня проблемы с эндшпилем. Так год не играл, а долбал этот проклятый эндшпиль!" Когда переехал на Запад, бросил пить, курить, занялся йогой.
– У кого из шахматисток были секундантом?
– Нане Александрии помогал. Она же из "Буревестника". В 80-е играла в Дубне матч с Ириной Левитиной. Звонит: "Борис Наумович, завтра у нас выходной. Помогите! Игра не идет, не могу ни спать, ни есть…" Наутро мчусь на электричке в Дубну. Говорю: "Надеваем лыжи и катаемся до тех пор, пока не проснется аппетит".
– Долго?
– Часа два по лесу круги нарезали. Хотя лыжи и ботинки были ужасные. Наконец простонала: "Я проголодалась…" – "Отлично. Первая задача выполнена. Теперь в ресторан. Жуй, глаза не начнут слипаться". Пообедала, заснула. На следующий день выиграла партию, так все и наладилось. Время спустя играла с Майей Чибурданидзе. Вновь звонок: "Мне совсем тяжело. Приезжайте…"
Прилетел в Тбилиси, целый день гуляли, катались на фуникулере. Развеялась, приободрилась, начала выигрывать. Так мне стали угрожать! Пришлось в Москву вернуться.
– Кто угрожал?
– Болельщики Майи. Думаю, она об этом и не знала. С ней у меня великолепные отношения. Рассказать, как отмечал ее двадцатилетие?
– Обязательно.
– 1981-й, Вильнюс, финал чемпионата СССР. Жил на одном этаже с Чибурданидзе и Давидом Бронштейном. 17 января около полудня стук в дверь. На пороге Бронштейн с бутылкой коньяка. Вглядываюсь в этикетку – мать честная, 20 лет выдержки! "Давид Ионович, откуда?" – "В Москве купил. Сегодня Майе как раз двадцать исполняется. Пойдем…" – "Да неудобно. Я без подарка". Тот не растерялся: "У тебя есть хорошие шахматные книжки? Вот и подари".
– Так и сделали?
– Да. Дверь открыла ее мама, Нелли Павловна. Бронштейн говорит: "Мы пришли поздравить вашу дочь". Мама обрадовалась, достала сыр, помидоры, еще что-то быстренько нарезала. Майе тоже налили, но к рюмке, кажется, не притронулась. А мы втроем хлопнули за ее здоровье. Коньяк оказался божественным.
ПЕРЕПИСКА
– Мы слышали – память у вас феноменальная.
– Память что надо. Особенно на числа и телефоны. Спросите меня – когда родился Стейниц?
– Как интересно. Когда?
– Я вам отвечу: 14 мая 1836-го! Правда, до гроссмейстера Юры Балашова мне далеко. У него была фантастическая память. Мог между делом сказать: "Эту партию Шпильман сыграл в таком-то году, такого-то числа. Был вторник, третий тур…" А следом – всю партию наизусть. Но Балашов крепко закладывал – и память постепенно ушла.
– В 1980-м вы стали чемпионом СССР по переписке. Как втянулись в диковинное соревнование?
– Когда вернулся в шахматы, решил – надо и самому поиграть! Считал, шансов нет. В Союзе куча опытных "переписочников". Те сидят, анализируют партии круглые сутки, а я разъезжаю по сборам и соревнованиям. Я и судья, и секундант. То у Гулько, то у Разуваева…
– Как-то готовились?
– Перед финалом изучил редкую книгу на английском языке – "Четыреста лучших партий Корчного". На ней базировался. Доходило до смешно?